21 февраля 2015

Тигры, мишки, тополя...

Дмитрий Чарков


ТИГРЫ, МИШКИ, ТОПОЛЯ…





Когда перед собой ты вдруг обнаруживаешь вертолёт, который плавно зависает, разглядывая тебя пристально своими выпуклыми глазищами и покачивая при этом многоствольными пулемётами – ты невольно замираешь и лишь пялишься заворожено в его холодные и бездушные веки. Или в то, что ты за них принимаешь – стёкла кабины пилотов. Сами пилоты и их глаза проявляются, как изображения на полароиде, мгновениями позже. Но Митя слышал от некоторых своих друзей, и старшего брата тоже, что иногда ты даже не видишь их глаза – не потому, что они избегают прямого взгляда, а потому, как правило, что просто не успеваешь: эти люди смотрят поверх тебя, куда-то вдаль, ты инстинктивно сбрасываешь оцепенение, оглядываешься, и тут же падаешь, отброшенный чудовищной силой навзничь: кто-то из тех людей в «вертушке» незаметно для тебя нажал на какую-то кнопку. И ты уже мёртв. Всего-то кнопка – не педаль даже.
Каково это – быть мёртвым – Тамерлан не представлял. Иса сказал не думать – значит, не надо: он старший, он разбирается, и у него есть свой «калаш». За последние два месяца Мите попадалось много неподвижных людей вдоль дороги между Грозным и Урус-Мартаном, и они не производили впечатление тех, кто испытывал хоть какой-то дискомфорт, несмотря на нелепые позы, застывшую мимику или недостающие, обожжённые некоторые части тел. Впрочем, и на чрезмерные удобства по ту сторону бытия такое зрелище тоже не очень-то указывало. Но парнишке не верилось, что Аллах их сделал бессмертными, как говорил отец, или что Иисус теперь молится за них, как шептала мать. Просто не верилось, глядя на эти предметы, бывшими когда-то такими же человеками, как и он.
- Вот уж не думал, что снова доведётся отступать к Москве,- прохрипел дед Кирилл из темноты своего угла. Он сильно болел эти дни, почти не вставал с постели, и бабушка кормила его, как ещё недавно Адама – с ложечки. Митя про себя посмеивался иногда, наблюдая за бабой Галей, подносящей ложку к отросшей седой бороде.
- Почему опять, деда?- спросил он.
- Да в сорок первом-то… - дед Кирилл закашлялся, - ох ты ж, господи. Тьфу! …Я примерно такой ж был, как Иса наш – вот мы драпали от фрицев…
- Да ну! Ты ж говорил, вы били их!
- Это в сорок четвертом били их, да в сорок пятом… Били. И нас били. Так не свои же!
- Ладно уже, Кирилл, опять за своё!- всплеснула руками бабушка.
- Ма-ам, давай другую свечку зажжём,- предложила бабушке мама Ира, входя в комнату из  недостроенной кухни. В руках у неё был старый эмалированный тазик, полный спелой черешни. – Тамерланчик, бери ягоду, вот только набрала, с дерева прямо.
Тамерланчиком его звала только мама, а бабушка с дедушкой – Митей: им так больше нравилось. Старший брат частенько дразнил Митю Там-Тамом, да и то так, чтобы отец не слышал, который обращался к нему не иначе, как по полной форме – Тамерлан. Ему это нравилось гораздо больше, чем Там-Там. Но ласковое «Митя» тоже ценил.
Электричества в Урус-Мартане уже давно не было, «федералы» все станции подорвали. Митя вспомнил, как отец на днях сказал, что свой новый дом они уже не успеют достроить. При этом мама на него посмотрела как-то странно и, отведя глаза, пробормотала еле слышно: «Самим бы ноги успеть унести».
- Дед, а ты тоже «федерал»?- спросил Тамерлан, отправляя в рот спелую ягоду из тазика.
- Чего это вдруг я «федерал»?- откликнулся Кирилл Фёдорович, переворачиваясь на бок.
- Тогда папка мой – «федерал»?
- Аслан не «федерал», уж точно.
- Он в такой же форме на фотографиях, когда в армии служил, как и эти «федералы»,- авторитетно заявил Тамерлан, кивнув неопределенно в сторону завешенного одеялом окна. – И твоя форма на войне тоже на их очень похожа. Там, где ты возле флага. На фотке той, помнишь?
- Помню, - тихо ответил дед.
Фоток больше не было. И кителя его армейского парадного тоже не было – как и не было их квартиры на втором этаже пятиэтажного дома на Фабричной в Грозном. Да и то, что осталось от той «хрущёвки», и домом-то уже назвать было сложно.
Мальчик подсел на краешек кровати к деду, пока баба Галя с мамой вышли из комнаты – они не разрешали ему приставать к больному.
- Я тебе кое-что расскажу, по большому-большому секрету, только ты никому не говори, обещаешь?- заговорщически спросил Митя.  Дед Кирилл молча кивнул.
- Нет, ты скажи «клянусь аллахом!»
- Я не знаю никакого Аллаха, Митька, и Иисуса тоже,- в ответ прошипел дед.- С чего я ими клясться-то буду?
- Так… порядок такой. Поклянись, а то не скажу ничего!- не унимался мальчик, то и дело оглядываясь на темный проём двери. Пока всё было спокойно: старший брат с отцом что-то копали в погребе, «федералы» с ичкерами, видимо, и сами уже оглохли от своей стрельбы – потому и молчали, а женщины занимались с Адамом.
- Ну, клянусь, клянусь,- пробормотал Кирилл Фёдорович.
- Аллахом?- поднял брови Митя.
- Аллахом и Буддой, и Христом-богом, - заверил его дед.
- Перекрестись.
Перекрестился.
- Палец вверх подними. Да нет, указательный давай, не хлюзди – большой не пойдёт!
Дед поменял пальцы. Митя непроизвольно взглянул на потолок, но в свете отбрасываемого отблеска свечи разглядеть там ни Христа, ни Магомеда не смог: значит, можно! – сделал он вывод.
- Скажи сперва, ты видел на войне фрицев в вертолёте? Чтобы вот так прямо перед тобой, как этот… лист перед травой.
Дед невесело усмехнулся.
- Фрицев-то видел, конечно.
- Нет, а вот чтобы лопасти перед носом: вжих-вжих-прям, как из-под земли, вдруг? И пулемёты – настоящие, боевые, как… как змеи пучком уставятся на тебя и смотрят, смотрят…
- В Отечественную не было ещё вертолётов, Мить.
Тамерлан озадаченно посмотрел на старичка. Как так – не было вертолётов? Ми-24 были всегда: двух-глазые циклопы, один глаз над другим – побольше и пошире.
- У нас танки зато были, - продолжил Кирилл Фёдорович. - Ты же слышал про Курскую битву, про Жукова, Рокоссовского, Гудериана? Я к инженерному батальону тогда приписан был, после контузии. Довелось столкнуться с фашистским «тигром» нос к носу. Он, представляешь, заплутал, видимо – от своих отбился, и к нам прямо в тыл вышел.
- Да ну? Что он, баран, что ли, чтобы от своих отбиться?- засомневался Митя.
Тигр ему представлялся умным и вполне воспитанным хищником. Пусть даже и фашистским. Хотя бабушка рассказывала только про уссурийских – Боголюбовы в Грозный перебрались из Владивостока больше пятнадцати лет назад, когда мама Ира вышла замуж за папу Аслана. Тамерлану представлялось, что тигров там – как баранов в Урус-Мартане: ходят себе важно между Хабаровском и Владивостоком, охраняют свою территорию. Да-а-а, это тебе не бараны, не шиш-галыш!
- Клянусь тебе всеми ими!- дед поднял глаза кверху. Митя тоже – никого, чисто: можно больного деда помучить ещё немного.
- Представляешь, вытаскиваю из блиндажа корзину с провиантом, а он, «тигр» ихний – на-ка тебе! Как лист перед травой, ага: заворачивает с просеки прямо на нашу опушку.
- Так ты б с «калаша» его..! Та-та-та-та-та!!! Загрызёт же иначе, я знаю!
- А винтарь мой у паленицы прислонен остался. Да и проку-то стрелять: «тигровая» броня – там сотня тонн весу.
Баба Галя про броню ничего не говорила: шкура – да, хорошая папаха могла бы выйти.
- А танк-то ваш где был?
- Наши все на Дуге уже стояли.
- Ну, деда, а из танка по тигру… Мокрое место, наверно, потом – клочки по закоулочкам!
Кирилл Фёдорович засомневался: о том же самом ли они с внуком говорят?
- «Тигры» фрицевские крепкие были, - уверенно провозгласил дед, откидываясь на подушку. – Завернул он, значит, и встал. Понял, что к чужим угодил, вот казус-то! И я встал, рот открыл.
- Ты б ему подкинул хлебца – может, и ушёл бы, сытый - предложил Митя.
Дед опять привстал на локте:
- О! Моя кровь, хоть и в чеченских жилах! Верно ведь: я от неожиданности-то сперва выронил всё, а потом схватил сверху краюху – да в него! Да второй, и третьей…
Митя захихикал тихонько. В последние дни повышать голос в доме отец запретил.
- И не поверишь ведь: как дал фриц задний ход, и мигом – фьюить! Только я его и видел. Даже не успел наш пост прозвонить. Так и не обнаружили его во всём радиусе – может, в речушке увяз там рядом.
Мальчик, оглянувшись на дверь, тихо прошептал:
- Деда, а тебе страшно было? Испугался? Да?
Кирилл Фёдорович почесал бороду, глянул на внука и ответил:
- Да, Мить, очень страшно.
- А ты… это… не написал в штаны?
Дед от неожиданности замер – уж не потешаться ли над ним вздумал этот шалопай черноглазый? Но парень смотрел на старшего с серьёзным и несколько настороженным, как показалось деду, выражением.
- Нет, Митька, не вышло такого со мной – я ж на войне был. Мало ли чего там увидишь – так и портков не напасёшься.
Мальчик тяжело вздохнул и отвернулся. Дед Кирилл насторожился:
- А ну-к, погоди, ты ж мне рассказать хотел что-то? Про «вертушку», небось? Давай, твоя очередь.
Митя немного помялся, потом выдавил из себя:
- Я тоже так вот, нос к носу… с «мишкой».
Дед ахнул:
- Гималайским?!
- Нет, - помотал головой мальчик, - с «двадцать четвёртым».
Кирилл Фёдорович сообразил, что гималайские остались на Дальнем Востоке, а тут речь может идти только о Ми-24. Их в Грозном узнавали все.
- Как так? Тебе ж отец запретил ходить со двора? А если брат узнает? Иса тебе голову оторвёт сразу.
- Тсс!- испуганно приложил палец к губам Тамерлан. – Не оторвёт, а отрежет, между прочим. Но ты же поклялся не говорить!
- Поклялся, как же… Теперь ты мне клянись, что ни шагу впредь отсюда.
Митя перекрестился, затем направил указательный палец вверх, одновременно поклонившись и омыв ладонями лик свой, при этом пробормотав что-то под нос. Глянул вверх – верно: Там его уж на этот раз, должно быть, заметили непременно. Значит, можно продолжать.
- За домом Муслима – у них, знаешь ведь, овражек такой, и забор кирпичный, красный.
- Ну?
- Я на минутку только: хотел добежать, поменять ему кассету «Рэмбо» на «Рокки», и сразу назад. Представляешь, только подбежал к воротам, а тут из-за забора, снизу из оврага как будто – «мишка». Прям на меня. И, как твой тигр: замер, будто сам меня испугался, понимаешь? А я… вот… в общем, штаны мои потом мокрые оказались. Деда, скажи: я теперь трус, значит?
В глазах мальчика Кирилл Фёдорович видел крошечное отражение мягко колышущегося пламени свечи, стоявшей тут же на столе, рядом с черешней, про которую Митька совершенно забыл. На миг даже показалось, что отражение как-то поплыло вниз в Митиных глазах, к длинной реснице, и растаяло… Парень отвернулся, шмыгнув носом.
- Мить, честное ветеранское: это не имеет никакого отношение к храбрости…
- Но ты-то ведь тогда один на один с целым тигром оказался, и ничего – сам сказал..!
Митя осёкся, потому что где-то за окном послышался нарастающий свист. Кирилл Фёдорович скорее по его выражению лица догадался, чем сам услышал, что началось всё по кругу: опять и опять, снова и снова, в который уже раз за минувшие сутки.
За минувшие годы.
Снаряд разорвался, наверно, в трёх-пяти домах вниз по переулку. Митя резко прижал ладони к своим ушам и зажмурился, прошептав:
- Хоть бы не в Мусика, хоть бы не в Мусика, хоть бы не в…
Из прихожей они услышали твёрдый голос Аслана:
- Так! Все в подвал по лестнице, быстро! Ира, ты первая с Адамом – там внизу Иса поддержит. Тёщщща, вы где? Тамерлан?
Даже теперь дед Кирилл не мог не отметить про себя какой-то особой теплоты, прямо-таки шуршащей в голосе зятя, когда тот произносил слово «тёща», и непроизвольно улыбнулся – ранее в своей жизни он не встречал ни у друзей, ни у знакомых такого бережного отношения к родне, особенно к женщинам. Всегда подтянутый, галантный и предупредительный Аслан порой вызывал у него тайное восхищение: ну, будущий кандидат наук, а как же! – им, видимо, по статусу положено такими быть. Вслух хвалить мужчин в семье было не принято: вызывать уважение и оказывать его окружающим у горцев, казалось, было в качестве дополнительной молекулы их ДНК. Впрочем, не только это, и не только позитивные молекулы – уж на этот счет умудренный войной и жизнью дед Кирилл иллюзий не строил.
Тамерлан подскочил на кровати, ринулся к дверям, потом резко замер и, обернувшись, спросил:
- Дед… ты..?
- Давай иди, иди, Митя, я тоже, я сейчас, - он осторожно приподнялся на постели и перенес ноги на пол. Ох уж эта немощь, эта одышка, эта постоянная боль в груди. И это нескончаемое бегство.
Митя скрылся в проёме. Кириллу Фёдоровичу не нужно было одеваться – они давно уже все спали в одежде. Последние два-три месяца ноги всё чаще отказывались ему подчиняться. «Лишь бы котелок продолжал варить, а то ведь всякое бывает», - часто думалось ему. На фоне регулярной в последнее время канонады он иногда ловил себя на ощущении, что находится в тревожном ожидании: вот сейчас к нему в траншею свалится сверху тяжелый продолговатый металлический предмет с массивным набалдашником, без чеки, без смысла, без шансов избежать неизбежное. Галка называла такие моменты приступами спутанности сознания, которые начинали его действительно пугать. Да, лишь бы котелок не продырявился – не время сейчас, до Пятигорска бы дотянуть.
Кирилл Фёдорович выпрямился во весь рост и вдруг замер, пробормотав:
- Старый пень… надо было сказать ему. Конечно, надо было, вот я…
- Тесть мой, как вы тут? – на пороге появился Аслан – высокий, худощавый, собранный, с умными и, как всегда, внимательными глазами.
Второй взрыв прогремел чуть дальше первого, но в той же стороне – значит, метили направленно в одну точку.
Не долго думая, Аслан двумя шагами преодолел разделявшее их пространство и, аккуратно обхватив тестя спереди, приподнял его с видимой легкостью, невзирая на протесты подопечного, и мелкими шажками направился со своей ношей обратно, через дверной проём к подполу, где их уже ждал Иса, старший сын – точная внешняя копия Аслана, только моложе гораздо.
Там, под их недостроенным домом, в земле, было всё необходимое, чтобы переждать обстрелы и зачистки – Кирилл Фёдорович сам ещё в прошлом году укреплял свод и стены, возводил перегородки, даже вентиляцию с толком удалось проложить. Думали, урожай хранить будут. Сейчас провианта хватало, и тёплых вещей, и топчанов. Жаль было всё это оставлять тут на произвол и разграбление. Но детей и женщин нужно было эвакуировать.
Ту ночь они пережили, обошлось. Аслан утром ходил к брату узнать, как у тех прошло. За красным кирпичным забором, где ещё три года назад они вместе возводили кладку,  всё оставалось по-прежнему, кроме одного – не было самого дома. Вместо него посреди широкого двора дымилась груда разбросанного кирпича, утвари и другого бесполезного теперь хлама. Никто из родных, слава Богу, не пострадал, по крайней мере – физически, и лишь старый кот Джохар неподвижно лежал под сенью абрикосового деревца. Но он умер от старости, как заверил Митю отец.
А дед Кирилл умер в Пятигорске две недели спустя. Отступление к Москве совсем подорвало его силы, и в последние дни он находился между реальностью происходящего и какой-то другой, из своего далекого прошлого. Когда сознание ненадолго возвращалось к нему, он пытался что-то сказать Тамерлану, но Аллах лишил деда Кирилла дара речи после той ночи, когда не стало Джохара. Всё, что у него получалось, это по-детски жалобно заглядывать в быстро повзрослевшие Митькины черты и нечленораздельно что-то мычать, немощно указывая на свои ноги. Все успокаивали его, пока, наконец, Тамерлан не положил конец никому непонятной суете деда, прошептав ему на ухо лишь несколько слов:
- Дедуля, я услышал. Ты рассказал мне тогда не всю правду про то, как с «тигром» повстречался. Но ведь к храбрости это не имеет никакого отношения, я знаю, ты мне сам говорил, поэтому не переживай. Всё будет хорошо, скоро приедем в Москву.
Кирилл Фёдорович благодарно ему кивнул и нервно улыбнулся, сжав костлявыми пальцами узкую ладонь внука. С тех пор его и отпустило.
А через три дня Там-Там горько плакал на могиле деда в одиночестве, когда все уже вышли за ограду. Необычный блеск он видел и в глазах старшего брата, но Иса плакал молча, стиснув зубы. Адам же ревел во всю – и по поводу, и без. Хотя к настоящему мужеству ничто из этого не имело никакого отношения.
Посмотреть бы только вот ещё в глаза тем, кто деда снова заставил воевать…

19 февраля 2015

Сжигая пред собой мосты



Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льётся с клёнов листьев медь…
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
С.Есенин

Ближайший к Еврейской автономии аэропорт в России - Хабаровск, в 170 километрах от Биробиджана. Дорога на автомобиле по федеральной трассе "Амур" занимает не более двух часов. Биробиджан, как всегда, встречал солнцем и лёгким запахом весеннего пала.  בירובידז'אן
   Дед лежал на шести широких, составленных вместе стульях, посреди комнаты. Плотная штора позади него была задернута, и лучи заходящего солнца еле-еле пробивались сквозь широкие металлические кольца круглой деревянной гардины под высоким сталинским потолком. На древнее бабушкино трюмо в углу комнаты было наброшено бежевое махровое полотенце. Полумрак и тишина.

26 декабря 2014

Продолжая календарь...



"Глуши мотор, - он говорит, -
Пусть этот "МАЗ" огнем горит!
Мол, видишь сам, что больше нечего ловить,
Куда не глянь - кругом пятьсот,
И к ночи, точно, занесет,
Так заровняет, что не надо хоронить!

В.Высоцкий, «Дорожная история»


Поезд из Москвы прибыл с небольшим опережением графика, и это было само по себе удивительно, добавив толику к моему установившемуся за последние сутки внутреннему позитиву. И даже сбивавший с ног ветер, наполненный крупицами ледяных колючих раздражителей, был мне нипочем. И сугробы, что по колено – отчего я не догадался на Павелецком купить себе валенки? Не то чтобы их там рекламировали на каждой стойке, когда на тротуарах хлюпает традиционная столичная жижа, но в предновогоднем ажиотаже можно было бы и подыскать что-нибудь адекватное заснеженной российской глубинке.

23 декабря 2014

Оформите, пожалуйста!

Dmitriy Charkov

Как страшно жизни сей оковы
Нам в одиночестве влачить.
Делить веселье — все готовы:
Никто не хочет грусть делить.


М.Лермонтов

Он смотрел на мелькавшие за окном автомобиля постройки, запорошенные недавним снегопадом, и окна, в которых кое-где уже начинали включать освещение.
Темнело.
В салоне автомобиля было изрядно натоплено, и Виктор почувствовал, как футболка под его дед-морозовой бархатной мантией на синтепоновой подстежке стала пропитываться потом.
- Серёга, а нельзя ли убавить печку?- попросил он водителя.
Тот молча что-то повернул на приборной панели.
«Не хватало только сейчас выйти мокрым наружу и схватить пневмонию»,- подумал Виктор, перекладывая свой «рабочий» посох в другую руку. Реквизит длиною был под метр-семьдесят, и в машину входил лишь по диагонали с пассажирского переднего сиденья, а потому путешествовать с ним было не ахти как удобно. Хорошо, хоть мешок умещался в багажнике. Снегурочку бы ещё туда упаковать…
- Серж, долго ещё?- подала голос она рядом.
Галке было за тридцать, и врожденная статность и миловидность помогали ей удерживаться в «новогоднем» бизнесе уже несколько лет после того, как из него выпорхнула её последняя коллега-ровесница. Но на заднем сидении с ней и с посохом было тесновато, а переднее пассажирское занимал электронно-технический реквизит, который в багажник не упакуешь.
- Навигатор показывает: сейчас, за этим поворотом,- ответил водитель.
Виктор впервые в своей дед-морозовой  карьере ехал на праздник в интернат для детей-сирот. Как-то раньше не сподобилось: всё больше частные садики, школы, иногда даже мелкие фирмы, а вот в детдоме бывать ещё не приходилось.
С Галкой работать было легко – опытная, артистичная, двое своих малышей –  Виктор с ней словно наяву становился реальным Дедом Морозом: так она могла увлечь. Сразу всё получалось, всё само клеилось, даже импровизации не зависали. Но в жизни они не особо ладили. С другой стороны, и повода не было ладить-то: встретились, отрепетировали, разбежались; встретились, отработали, разошлись – чего им делить?  «Оформите, пожалуйста!» - вот и всё. После отработанных часов Галка всегда спешила домой, часто за ней муж приезжал к последней адресной «точке».
А Виктору сильно спешить было и некуда – семьи не было; при этом пить – так он не пил, курить – не курил, молчун-молчуном вне образа, а, стало быть, повода и задерживаться на работе для себя не видел. Нечисть дома была в зимней спячке, и за неё он не беспокоился. Пойти по гостям – да не к кому. И не с кем. Как-то не складывалось. Иногда ему казалось, что те роли, которые он играл на сцене в маленьком театре и в залах по «коммерческим» приглашениям – они и были его сутью, его многоликим «я». Глаза зрителей служили наградой, глазки Нечисти – признанием, а глазок в дверях – ожиданием, которое вот-вот грозилось перерасти в вечное…
- Приехали! Парадный здесь. Не забудьте оформить.
Интерьер детского дома разительно отличался от тех, что он привык посещать по работе. В первое же мгновение в нос ударил запах: аромат кухни, где всегда готовили много. Вперемежку с запахом чистого белья. И каких-то лекарств. Этот запах странным образом его тут же будто окутал и вызвал в памяти такой же примерно маленький коридорчик, лестницу с низкими перилами и маму, которая уговаривала: «Витя, ты уже взрослый и понимаешь, что когда дети болеют, их оставляют в изоляторе. Я после работы обязательно тебя заберу!» И он – совершенно не желающий ничего понимать, совершенно не желающий никаких изоляторов и никаких болезней – он просто хочет быть с мамой, дома. И поэтому гундосит сквозь сопли и слёзы: «Мамочка, не уходи, ну пожалуйста, мамочка моя..!»
- Виктор, чего встал? – вдруг вывел его из оцепенения голос сзади.
- А? Да, да, иду…
И здесь, в этом кирпичном тёплом здании брежневских времен, было на удивление тихо: никто не бежал их встречать, никто не свешивался с перил крохотных межэтажных площадок, никто не спрашивал про подарки. На стенах висели детские рисунки – где-то яркие и красочные, а где-то хмурые и очень-очень-о-своём.
Но их ждали!
Галина, по традиции, начинала первой. Здесь они должны были отработать по несколько сокращенной, «бюджетной», на их слэнге, программе, поэтому Виктор просто постоял несколько минут за дверью, облокотившись на чисто выкрашенную голубую стену, с трепетом вдыхая давно забытый запах советских яслей. А когда настал его черёд появиться, то был удивлен внутренней теплотой, царившей по ту сторону двери.
В просторном и по-праздничному прибранном зале стояла невысокая, но со вкусом наряженная ёлочка: без излишеств, с минимумом необходимой мишуры, переливающаяся весёлыми огоньками. Дети сидели на стульчиках и в креслах вдоль двух разрисованных снежинками стен, и дружно захлопали при его появлении. Вначале он никак не мог сообразить, что же выбивалось из общего привычного фона, и с воодушевлением наслаждался ролью доброго и заботливого Деда Мороза. Детские глаза, как обычно, были полны простодушного восторга. Ребята также дружно водили хоровод, прыгали, смеялись – лишь возраст не был у всех одинаковый, но и это в их специфичной среде дед-морозов считалось нормальным, при обилии-то частных «урезанных» садиков. Только к концу представления его осенило – резко, неожиданно, он даже запнулся на какой-то фразе, но при профессиональной поддержке Снегурочки это вышло не то чтобы незаметно, а вполне в тему и очень забавно.
В этом зале не было искренне улыбающихся, слегка озабоченных успехом каждого из маленьких участников, лиц.
Дед Мороз готов было вскричать размеренным речитативом: «А-где-же-ва-ши-ро-ди-те-ли?! Ну-ка-да-вай-те-ка-мы-их…» Но вовремя осёкся и выкрутился, заменив фразу какой-то… ничего не значащей… в этой… игровой ситуации… репликой.
Позже, сидя в детской раздевалке на низкой скамеечке и переводя дух, посреди деревянных, покрытых светлым лаком кабинок, он вспомнил и этот эпизод, и восхищенный взгляд Галины, который, казалось, говорил: «Браво, маэстро! Браво, ты гений!»
Ребят после представления увлекли в столовую, Галка пошла оформлять акты в директорский кабинет, а он, движимый непонятной и жгучей до слёз ностальгией, заскочил в эту пропитанную детскими надеждами комнатушку и сидел, рассматривая сиротливо выставленные для чьего-то обозрения поделки: пластилиновую лепку, комбинированные натюрморты, вклейки, раскраски.
Неожиданно в одной из кабинок что-то зашуршало, и дверца медленно приотворилась. Сквозь образовавшуюся щель Виктор различил маленький нос и блестящий глаз, пытливо уставившийся на него.
Борода, парик и шапка Деда Мороза лежали рядом на скамеечке, посох с мешком ещё раньше унёс в машину Сергей. Глаз словно в одно мгновение воспринял, оценил и передал по назначению всю эту информацию, потому что тут же последовал результат анализа, в качестве констатации:
- А я же знал, что ты не Дед Мороз.
Виктор понял, что самое глупое, что он мог сейчас сделать, так это нахлобучить назад реквизит и прикинуться, что так и было задумано. Поэтому он просто почесал вспотевшие под париком свои настоящие и только начавшие седеть на висках волосы, и ответил:
- А на кого я тогда похож?
Дверца медленно отворилась, из кабинки появился мальчик – маленький. Судя по правильной речи из щелочки, Виктор почему-то ожидал увидеть кого-нибудь повзрослее. Или, по крайней мере, повыше ростом. А мальчик будто бы и не намного был крупнее домашней Нечисти Виктора, которая, как и все черепахи, казалось, постоянно занимала всё свободное пространство в квартире.
- Ты похож на моего папу, - сказал черепашонок, неподвижно стоя в трёх шагах от несостоявшегося на сей раз Деда Мороза.
Виктор замер. Он, не мигая, глядел малышу в глаза, и будто погружался в пучину невысказанных пожеланий, неподаренных трансформеров и вечного ожидания, такого знакомого и беспощадного. Как прозрачный кружочек на входной двери его квартиры.
Вдруг малыш засуетился: он подскочил на лавочку, достал с крышки одной из кабинок пластилиновое чудовище, и затараторил:
- Ты знаешь, это трицератопс, они обитали в мезозое, я его недавно только слепил – представляешь, у них по три рога на морде были, и костяной воротник из шеи торчал! А ещё они воевали с тираннозаврами – это были са-мы-е-при-са-мы-е в мире хищные динозавры! А трицератопсы питались только травой и листьями с кустарников – ну, откуда у них взяться мускулам-то? Но всё равно они стойко переносили  наскоки хищников и оборонялись, как могли, а часто даже побеждали…
Ребёнок говорил и говорил, словно опасаясь, что его остановят, и это разрушит возникшую на мгновение простодушную детскую иллюзию. Виктор видел, что на самом деле малышу, наверно, некому было поведать удивительную историю о динозаврах – все уже слышали её сотни раз. И ещё ему, наверно, хотелось передать, что этот запах, переполнивший Деда Мороза давно забытыми ощущениями и переживаниями, в реальности совсем не настоящий, не домашний, а казенный, пропитанный тоской и повторяющийся изо дня в день…
- … ты меня слышишь?
- Да. Да, слышу… Откуда ты узнал?
Мальчик, наконец, посмотрел на взрослого прямо и открыто, помолчал немного и затем сказал:
- Я тебя уже пятый новый год здесь жду. Кем же ты ещё можешь быть?
Виктор закрыл лицо руками, затем тут же опустил их, и тихо произнес:
- А я всё дорогу искал и никак не мог найти.
Мальчик ещё постоял мгновение, затем нерешительно сделал шаг в его сторону, потом другой. Виктор как-то неуклюже раскрыл руки, и ребёнок, бережно поставив своё изделие на скамейку, доверчиво прижался к его бархатной красной мантии, обхватив ручками за шею:
- Я тоже недавно заблудился. Тут, в интернате. Но это не страшно. Я знал, что ты придёшь. Уже не страшно.
Виктор сильнее прижал к себе малыша.
Где-то открылась дверь, и до них донесся свежий, ни с чем несравнимый аромат новогодней елки, перемешанный с запахом мандариновой кожуры.
Детские мечты – они сбываются. Обязательно. Даже если кто-то давно перестал быть ребенком, но сохранил их в себе. Если верить хотя бы в это, то жизнь вдруг окажется не такой уж и пластилиновой.
- Я познакомлю тебя со своей черепахой.
- О, а ты знаешь, что они ещё древнее, чем динозавры?
- Да ладно!
- Ну, может, ровесники, но ведь они ДО СИХ ПОР ЖИВЫ!!!
- Это точно, ещё как живы! Не верь, если кто-то скажет, что они медлительные – моя Нечисть – так её зовут, хм! – всегда оказывается впереди меня и на кухне, и в туалете, и даже в ванной, представляешь? – всегда под ногами!
- А правда, что у неё красные уши?
- Надо бы приглядеться…
- А правда, что она зимой спит?
- Не проблема – к ней всегда постучаться можно: дверь-то круглый год у неё на спине!
- И она проснётся?
- Было бы неприлично не поздороваться с новым хозяином, как считаешь?
- А… правда..?
В проеме двери мелькнула высокая фигура Галины, затем Виктор услышал её удаляющийся вниз по лестнице голос:
- Я всё оформила!
Он крикнул ей вслед:
- Классно! Теперь моя очередь!
Взявшись за руки, они с малышом двинулись в сторону директорского кабинета.
- Ты думаешь, панцирь черепахи сохранился в том же виде, что и был в мезозое? Как воротник цератопсов?
- Мне кажется, что он стал даже ещё более прочным – сколько им пришлось пережить за всё это время!
- Закалился, что ли?
- Типа того, ага… А ты закаляешься?
- Конечно! Каждое утро влажные обтирания махровой рукавичкой. А ты?
- Я-то? Да, вот, как-то, знаешь…
- Ничего, я тебя научу, это не страшно! У тебя же найдется махровая рукавичка? Ну, или полотенце сойдет, на крайний случай…

Новогодняя ёлка щедро дарила свой свежий и ни с чем несравнимый аромат – запах скрытых надежд и загаданных добрых желаний.

08 марта 2014

Весёлый гном



ВЕСЁЛЫЙ ГНОМ

… И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло…
(Из финала русских народных сказок)

           
Я почувствовал пронизывающий холод. Попробовал натянуть повыше, к подбородку, куцее бюджетное одеяльце, но тогда ноги, даже прижатые пятками к собственной драгоценной заднице, оказывались обделенными государственной заботой. Открывать глаза не хотелось – в голове так колотило, что, казалось, если разлепить ресницы, то невидимый молоток в одночасье размозжит глазные яблоки, и чем тогда Афеноген станет читать недавно подписанный акционерами Регламент премирования директора «Зелёного света»? Я попробовал повернуться на другой бок, и подо мной скрипнули металлические пружины, а к головной молотильне добавился ещё и скрежещущий голос, требовавший адвоката. Зачем мне адвокат, Господи, и почему

03 октября 2013

Мой первый, блин...



МОЙ ПЕРВЫЙ, БЛИН

«Подымите мне веки: не вижу!»
Н.В.Гоголь, «Вий»

            - …Они хотят денег,- сказала я директору.
            - Конечно, хотят, - согласился он.
            - Иначе этот тендер выиграет Нолинярм, - настаивала я.
            - О какой сумме идёт речь?
            - Чтобы выиграть тендер?
            - А вам что-то ещё предлагали?
            Я почувствовала, что краснею.

17 сентября 2013

Богадельня

фарс
Меня уводит в темноту
безумная меланхолия...

«Гетеросексуалист»,
Братья Самойловы, гр. «Агата Кристи»

Солнце не то чтобы светило ярко – оно просто ослепляло, отродье космическое. При этом ещё и отражалось от серого, засеянного бэта-экологичной копотью снега.  Отражаться-то уже не от чего – ну всё же кругом или в птичьем помёте, или в собачьих кренделях, или в этой копоти последнего стандарта – так нет, всё равно отражается и режет мне глаза, режет сквозь мои черные, засаленные отпечатками чьих-то – моих, конечно, чьих же ещё! – пальцев. Моих старых скрюченных пальцев. А она говорит: «Артрит!» Дура, молодая толстая дура из частной докториники.
- Дура, - бормочу я под нос и осторожно перетаскиваю ногу через бордюр, коим украшен дверной проем входа в подъезд.  Правой рукой я опираюсь на стену, а левой непроизвольно шарю в пространстве, пытаясь найти ещё одну точку опоры.
- Кто дура, дед?- спрашивает меня участковый, возникший ниоткуда.
По лестнице, на лестнице, под лестницей… Участковый теребит в руке форменную нургалиевку версии «Зима 2.1.1» - автор-то давно уже Воланда за дурынды в аду дергает, а шапка его, вишь как, до сих пор на полицосах… милиция, полиция, милосия, полицосия… – всё им неймется.
- Вычислил… – шепчу, не глядя на него. – Ну, ничего, Путин жив, он вас достанет, он вас всех достанет и на твиттер медведевский посадит..!
Резкий шлепок, и участковый подпрыгивает на месте.

03 августа 2013

Олигар-Х-рены


ОЛИГАР-Х-РЕНЫ

"Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь"
А.С. Грибоедов, "Горе от ума"

Он смотрел на меня так пристально и так долго, что я не выдержала и первой отвела взгляд. Но это нисколько не избавило от ощущения, словно меня нахально раздевают посреди Дизенгофф-центра. Ну и что, что только глазами – всё равно неприятно. Ольге было бы наплевать, а мне нет.
- Вы уверены, что это именно тот чек?- спросил он.
- Конечно. Это именно он, - подтвердила я и машинальным движением поправила волосы. Зачем? – они и так нормально лежали.

30 июля 2013

Будь готов

Где-то далеко, в памяти моей
сейчас, как в детстве, тепло,
хоть память
укрыта
такими большими снегами…
Р.Рождественский


Я сидел на рассохшейся от времени и перемен бурой дубовой скамье. Краска на ней давно перестала быть – она просто стёрлась, в ничто и в никуда. Но сам спил, казалось, всё ещё хранил тепло чьей-то энергии – тепло, передающее душевный покой и умиротворение; словно у дерева, давно срубленного и переработанного, засиженного людьми и изъеденного насекомыми, душа жила намного дольше и трепетнее, чем у вознесенного к высотам бытия жреца божественного культа.
Во мне не было ни печали, ни радости: лишь спокойная уверенность… в прошлом. Я провёл рукой по поверхности скамьи рядом с собой, словно поглаживая время, затем по отшлифованному сгибу, и, слегка нагнувшись телом вперёд, по тыльной шершавой стороне, и пальцы мои вдруг нащупали неровности, очевидно оставленные не природой: расковырянные гвоздиком или ножичком заусенчатые выбоины – скорее всего, буквы. Вася или Маша, пионеры или… Любопытство пересилило вальяжную расслабленность, и я, соскользнув с нагретого места, присел на корточки, задрав голову к деревянной доске и пытаясь разобрать надпись на скрытом от всеобщего обозрения кусочке летописи.
ФЕТЬКА ПРИДУРАК

24 июня 2013

Великая тайна маленького путешественника

АНГЕЛЫ СПАСЕНИЯ КОТЯТ
 
Фото предоставлены «командой ангелов спасения».
Тайной остаётся то, как в автомобиль, приехавший из Натании на одно из предприятий особо точной промышленности, попал двухнедельный котёнок размером с мышь.  Попал... приехал и выпал на территории предприятия. «После дождичка» в четверг. Живой, невредимый!

16 января 2013

МОИ СТИХИ. ВЗРОСЛЕНИЕ. Диптих

1

Ты помнишь? Ты вспомни, как речка шумела, кружась, торопясь под мостом,
и запах воды был пронзительно-свежим в настое осеннем густом.
Краснела рябина, листва бронзовела, клонилась и жухла трава.
Перила намокли, ты взял мою руку, кружилась, плыла голова.
Где мокрая глина, песочек да камни, да кружево желтой листвы,
где мост деревянный, где речка и осень, - мы были с тобою на "вы".
Все запахи осени слиты в единый печальный густой аромат.
Вода убежала, с ней - осень и юность. Ничто не вернется назад.

05 января 2013

Желаете продлить жизнь?

ИЛИ ЧУДЕСА РЕКЛАМЫ

img009 from Anat Or Lev
Бывает и так.Не поверите, но навязчивая реклама может приносить и пользу. Это когда над ней обхохочешься. И сразу этим продлишь жизнь. Стоит только посмотреть на рекламные ролики и объявления не взглядом потребителя товаров и услуг, а под хитроватым углом иронии, профильтровав всё хорошенько через сито юмора и приправив широченной улыбкой. Тогда уже становится совсем ясно почём, собственно, фунт лиха и где оно зимует, почему дождичек в четверг, кто даёт на орехи и какая она, Кузькина мать.
Анат Ор Лев
Фото и рисунок автора

27 декабря 2012

НООСФЕРА, ПРОЩЕНИЕ И КРИВОЕ ЗЕРКАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШИ. Эссе

Я иду по миру, я шагаю по жизни, я прохожу в двери и  центр автобуса, протискиваюсь в рыночной толпе и между рядами в концертном зале, карабкаюсь по служебной лестнице, спускаюсь к пляжам Мёртвого моря, участвую в броуновском движении бытия, и даже когда я сплю или пялюсь в экран телевизора, я все равно иду, шагаю, ползу, движусь среди себе подобных, а значит, и сталкиваюсь с ними, как это обычно в броуновском движении и случается.

МОИ СТИХИ

 

Неясно, трепетно, прекрасно...
И так напрасно.
Уму и воле неподвластно.
Но как ужасно:
бездонны топи душевной лени,
печален опыт,
неважно все - сердец биенье
и сладкий шепот.
Но дней коррозия заметна
лишь на закате.
Но аромат духов заветных
впитался в платье.
Любовь опасное явленье:
завьет, закружит.
Исхода нет. Нет избавленья -
метет и вьюжит.

20 декабря 2012

ТРОЙНОЙ ТУЛУП СЕЛЁДКИ ПОД ШУБОЙ






ЗИМНЯЯ СКАЗКА С ПРИКЛЮЧЕНИЯМИ


Анат Ор Лев, фото автора


Конец ноября в России расплылся сивой слякотью и с промозглой настойчивостью лез под пальто гражданам, пробирая до костей.

Пролетая на Москвой, мы с мужем Коби, вероятно, зацепили «эльальевским» бортом невидимые погодные струны и подключили Россию к тарифу «Снегопад». В Москве внезапно для всех началась зима. Вдруг. Хлопьями повалил снег.Уборочная техника вышла на неравную борьбу и честно проиграла. Встали все три «годовых» кольца, сверкая фарами среди сугробов.
В Перми тоже резко включился тариф «Морозко». Небо «посолило» уральскую землю щедрой пригоршней снега. Но пермяки чуть раньше логически догадались, что зима не за горами и обошлись тренировочным «днём жестянщика».